Или когда тебе после очередной совместной прогулки нужно будет прощаться с ними воскресным вечером и ехать после этого — свободным как ветер? не связанным ничем? — в свою пустую квартиру с еще большей пустотой внутри, потому что эту пустоту ты не заполнишь уже никогда. Даже новой семьей. Даже новыми детьми.

Ты постараешься быть хорошим отцом и будешь делать для них всё, что потребуется. Заботиться о них, поддерживать в учебе и жизни деньгами и советами, готовый всегда прийти на помощь, словно стараясь им и себе — всем вокруг — доказать, что ты не хуже, а, может, даже лучше тех отцов, что всегда рядом со своими детьми, что, придя домой, надевают любимые треники с продавленными коленками и падают на диван перед телевизором с тарелкой макарон.

А когда ты придешь на родительское собрание в школу, ты будешь гордиться, что им даются легко те же предметы, что и тебе. И только говоря о поведении, учительница нахмурит брови. А когда после собрания ты подойдешь и представишься, скажет, пожав плечами: «Конечно, я понимаю, вы не живете с ними и не можете как следует на них повлиять…»

В такой ситуации глупо оправдываться, мол, что же ты не забрал их себе? Если только мать не лишена родительских прав, детей почти всегда оставляют с нею. И всё же эта мысль не будет давать покоя, и однажды твой ребенок в пылу подросткового максимализма, устав от себя и, как ему будет казаться, совершенно не понимаемый собственной матерью, спросит: «Папа, а я же мог бы жить с тобой, да?»

Пройдет много лет, и твои дети станут уже совершеннолетними, и ты сможешь общаться с ними на равных, но тебе всё еще будет сложно общаться с ними. Ты всегда будешь перед ними виноват. Что бы ты ни делал, как бы ты себя ни вел по отношению к ним. Ты их бросил. Ты от них ушел. Ты их предал. Потому что даже если ты вернешься, они будут помнить. И ждать, что это повторится когда-нибудь.

И на свадьбе тебе выделят почетное место с друзьями молодых, потому что на родительское посадят того, кто действительно был рядом, а не того, кто забирал вот эту принцессу в кружевном платье или этого красавца в черном костюме из роддома спеленатыми и перетянутыми лентой. И тамада, которого почему-то не предупредят, произнося тост за родителей, будет одернут и, повернувшись к тебе, на другой конец стола, скажет: «Ах, так это вы — отец?»
Внукам, конечно, будет уже всё равно, дедушек и бабушек много не бывает, и ты просто станешь одним из них…

И всё-таки это всё — не самое тяжелое. Самое тяжелое — это когда ты едешь в дом, который еще вчера был твоим. За вещами. Которые будешь собирать на глазах своих детей. И в этих глазах ты будешь видеть всё остальное. Всё, что тебя только ждет.